Иммануила Канта.

С именем Канта (1724-1804) большинство историков связывают начало совершенно новой эпохи в развитии философской мысли. Очень точно по этому поводу сказал Вильгельм Виндельбанд: «Как бы не различались между собой прежние учения, по сравнению с Кантом они носят печать некоторой однородности, от которой резко отклоняется все мышление Канта. ... Как ни расходятся все эти учения, все они проникнуты однородностью основных понятий в том виде, в каком эти последние были сформулированы Платоном и Аристотелем»[79]. Сам философ часто сравнивал свой вклад с новаторствами Коперника, как известно, не просто предложившего новую научную систему, а в корне изменившего саму точку отсчета, саму систему координат, из которой Иммануила Канта. исходили все предшествующие концепции мироздания. Именно такой, принципиально новый взгляд на исследуемый предмет и предложил для философии Кант.

Не случайно, поэтому, что в последующей литературе достаточно быстро закрепилось деление истории философии на докантовский и послекантовский периоды. Более того, по общему признанию, вне влияния возвещенной этим мыслителем парадигмы невозможно представить себе практически ни одной из сфер интеллектуальной жизни человечества 19-20 веков. Ведь это именно к кантовской теории познания апеллировали столкнувшиеся с квантомеханическими и релятивистскими парадоксами естествоиспытатели, это именно с его этическим учением устами своих бессмертных героев соглашались и спорили Достоевский и Булгаков, Сартр и Камю, Кафка и Маркес, и это именно Иммануила Канта. в его философии черпал вдохновение и силы западный «этический» социализм. В этой небольшой главе нам и предстоит хотя бы в общих чертах разобраться с причинами, вызвавшими столь неординарную судьбу философского учения Канта.

Родившись в 1724 году в Кенигсберге (современный Калининград), Кант, как повествуют биографы, всего лишь раз покинул пределы своего родного города, а за границы Восточной Пруссии (ныне Калининградской области) не выезжал ни разу. С ранних лет проявляя недюжинный интерес к философии он, тем не менее, свои первые исследования - исследования так называемого «докритического периода» - посвятил проблемам теоретической физики и космологии. Наиболее известный и действительно составивший эпоху в этой области труд - «Всеобщая история Иммануила Канта. и теория неба» (1755), был посвящен теоретическому исследованию возможности естественного возникновения солнечной системы из газопылевого облака. Прошли годы, и предложенный в этой работе подход получил математически строгое подтверждение в исследованиях знаменитого физика Лапласа, так, в итоге, и войдя в историю науки под названием «Канто-Лаплассовской модели возникновения солнечной системы». Рассказывают, что ознакомившийся с этой моделью Наполеон, высказал искреннее удивление полному отсутствию в ней Творца, на что получил гордый и дерзкий ответ Лапласа: «В этой гипотезе, Сир, я не нуждаюсь». Однако, хотя для объяснения возникновения солнечной системы божьего вмешательства Канту и не требовалось, тем не менее, уникальная гармония и устойчивость Иммануила Канта. управляющих космосом законов служила для мыслителя бесспорным аргументом в пользу существования организующего мир вселенского разума, и не случайно, поэтому, что в философских работах тех лет им активно разрабатывалась тематика физико-телеологического и доказательства Божьего бытия.



Переломный момент в развитии кантовской мысли датируют обычно началом семидесятых годов восемнадцатого века, когда им была написана и успешно защищена диссертация на звание профессора Кенигсбергского университета «О форме и принципах чувственно воспринимаемого и умопостигаемого миров» (1770), уже заключавшая в себе главные идеи его новой философской парадигмы. Однако ученому потребовалось еще десять лет напряженнейшего философского поиска для доработки и систематизации основ своих новых взглядов, окончательно изложенных Иммануила Канта. в его самом знаменитом труде «Критика чистого разума» (1781). В последующее десятилетие свет увидели еще две «критики» - «Критика практического разума» (1788) и «Критика способности суждения» (1790). Эти три произведения, составившие ядро итоговой системы философа, дали название второму - «критическому» периоду в его творчестве.

«Критика чистого разума» - представляет собой главную гносеологическую работу кенигсбергского философа, посвященную критическому исследованию возможностей и границ познавательной способности человека. Столь нетривиальная постановка исследовательской проблемы, в первую очередь, была вызвана к жизни тупиковой ситуацией, сложившейся ко второй половине 18 века в самой философской науке, когда стала окончательно ясна гносеологическая бесплодность дальнейшего продолжения спора эмпириков и рационалистов - спора, хотя и породившего великие философские системы, однако Иммануила Канта., скорее приведшего к взаимному уничтожению противоборствующих направлений, чем к полному торжеству какого-либо из них. Попробуем ясно понять и прочувствовать всю парадоксальность и сложность вставшей перед Кантом задачи. С одной стороны, воспитанный на философских традициях рационализма, он как никто другой прекрасно понимал, что настоящей проблемой, вызвавшей не только локальный спор последователей Бекона и картезианцев, но и весь более чем двух тысячелетний гносеологический поиск философии, был, конечно же, не вопрос о наиболее эффективном исследовательском методе, и даже не проблема обоснования самого факта знания как такового. Центральной темой, действительно находившейся в фокусе практически всех наиболее глубоких и смелых гносеологических Иммануила Канта. исследований, всегда была проблема возможности и происхождения всеобщего и необходимого - аподиктического знания, т.е. знания, принципиально выведенного из-под угрозы опытного опровержения и, в силу этого, имеющего некий вечный и абсолютный характер. Нащупанная уже в платоновских диалогах, эта проблема никогда не позволяла окончательно восторжествовать методологическому эмпиризму, всякий раз показывая исследователям, что связь их разума с миром несравненно сложнее и глубже, чем это открывается простому наблюдению и даже эксперименту. Однако, вместе с вопросом, на протяжении двадцати столетий неизменной оказывалась и заданная все тем же Платоном парадигма его разрешения, с большими или меньшими модификациями опирающаяся на постулат о вложенных в разум еще до Иммануила Канта. рождения объективных знаниях о мире. Но как раз в рассматриваемый нами период, доверие к этому подходу было подорвано в корне, и перед Кантом встала грандиозная задача создания принципиально новой парадигмы обоснования возможности всеобщего и необходимого знания.

Эта общая задача была конкретизирована философом в виде трех последовательно решаемых вопросов: как возможна чистая (т.е. теоретическая) математика, как возможно чистое естествознание и, наконец, как возможна метафизика, которая в те годы являлась практически полным синонимом философии. Последовательное решение этих трех вопросов и составило, в первую очередь, величественную панораму главного кантовского труда - «Критики чистого разума».

Предложенный Кантом выход из гносеологических тупиков того времени Иммануила Канта. был, как это часто случается, с одной стороны, гениален, с другой - до удивления прост. В конечном счете, основную его идею можно проинтерпретировать так: человек никогда не может непосредственно постигать объективный мир, не ставя между собой и этим миром нечто третье, а именно - средство познания. И это средство активно вторгается в исследуемый предмет, модифицируя и преобразовывая его так, что в познавательном процессе человек никогда не имеет дела с объективным миром, каковым этот мир был до и вне своей встречи с ним, но всякий раз в исследовательском фокусе оказывается мир, уже несущий на себе отпечаток познавательной активности самого субъекта, а, значит Иммануила Канта., являющийся уже объективным далеко не во всем и не вполне. Отсюда вытекал первый, и, пожалуй, самый важный для Канта вывод: объективный мир - мир, говоря языком «Критики чистого разума», «вещей в себе» - представляет собой принципиально непознаваемую реальность, человеку же дано знать лишь «явления», т.е. образы вещей, каковыми они становятся благодаря преобразованиям, внесенным в них познавательной активностью субъекта.

На первый взгляд, может показаться, что как раз в этом пункте своей системы Кант оказывается всего менее оригинальным, воспроизводя старые, идущие еще от античных софистов скептические доводы относительно искажающего воздействия на исследуемую реальность познавательных способностей человека (например, органов чувств) - воздействия, благодаря которому Иммануила Канта. объективное знание о внешнем мире оказывается принципиально невозможным. Тем более нам необходимо здесь уяснить принципиальное, вобравшее в себя более двух тысячелетий интеллектуального развития человечества отличие кантовского подхода от традиционных позиций скептицизма. Вспомним: практически все учения этого направления, в конечном счете, приходили к отказу от признания даже самой возможности существования общезначимого знания, тогда как перед Кантом стояла прямо противоположная задача - задача обоснования возможности и даже неизбежности появления в ходе познавательной деятельности неких всеобщих, необходимых и опытно неопровержимых инвариант.

Состояние органов чувств, - утверждали, к примеру, софисты, - слишком изменчиво и случайно, чтобы давать возможность человеку постигать неизменные законы бытия. Оно различно Иммануила Канта. у различных людей, оно меняется у одного и того же человека с возрастом, оно весьма сильно зависит от здоровья и душевного настроя познающего мир человека. Принципиально иным образом рассуждал Кант: в фокусе его интересов были не случайные, а закономерные действия человека. Конечно, существуют познавательные средства, характерные далеко не для всех людей и не для каждой ситуации, поэтому, производимые с их помощью преобразования объективных предметов всегда будут нести на себе отпечаток случайности и сиюминутности. Однако тщательное исследование познавательной способности должно открыть такие, связанные с самой сутью нашего мышления средства, вне использования которых оказывался бы принципиально невозможным ни один познавательный акт. Совершаемые Иммануила Канта. такими средствами преобразования внешнего мира будут носить уже не случайный, а универсальный характер, так что любой человек с всеобщностью и необходимостью будет обнаруживать следы этих средств на всех без исключения, попадающих в исследовательское поле, предметах. И именно эти-то следы, согласно Канту, являлись и всегда будут являться источником аподиктического знания - знания, которое вся предшествующая наука и метафизика «некритически» принимали за абсолютно точное (вспомним, хотя бы, «первичные качества вещей») выражение сущности внешнего, от человека независящего мира. И как раз этой особенностью организации познавательного процесса человека объясняет философ тот парадоксальный факт, что, хотя наш опыт всегда вынужден ограничиваться конечным числом Иммануила Канта. предметов, так что полная индукция в точных науках оказывается принципиально невозможной, в нашем знании существуют все же некие инварианты, принципиально выведенные из-под угрозы их эмпирического опровержения.

Для лучшего понимания основного новаторства Канта попробуем смоделировать простейший пример. Представим хорошо известную нашему читателю ситуацию - экзамен, в процедуру которого внесем совсем небольшое дополнение: перед входом в аудиторию мысленно поставим представителя деканата, который каждому из входящих студентов в обязательном порядкевыдает какой-либо предмет, скажем, юбилейный значок данного ВУЗа. Представим себе, также, что находящийся в этой аудитории профессор является новичком, так что он, во-первых, никогда не видел ранее студентов этого института, во-вторых Иммануила Канта., ничего не знает про деканатские нововведения. Поэтому, к концу экзамена у него вполне может сформироваться претендующее на всеобщность и необходимость суждение: «У всех студентов данного ВУЗа (всеобщность)и всегда (необходимость)есть юбилейные значки». Конечно, этот вывод и с позиций Юма, и с позиций Канта будет ложным и логически некорректным, однако, для нас самое интересное состоит здесь в том, что каждый из этих мыслителей исправил бы профессора по-своему.

Логическую ошибку профессора, если и простительную ему, то лишь потому, что вся предшествующая наука о мире выросла на подобном фундаменте, Юм усмотрел бы в построении претендующегона аподиктичность суждения на Иммануила Канта. основании конечного количества опытных данных. Корректное же утверждение экзаменатора, с позиций английского философа, должно было бы звучать приблизительно так: «У всех встречавшихся мне студентов данного института имеются юбилейные значки».

Но гораздо более тонким, а, главное, продуктивным, оказался бы в придуманном нами случае подход Канта. В его рамках основное внимание было бы уделено анализу способа организации опыта профессора, в данном случае - способу, каковым осуществляется контакт этого профессора с попадающими в аудиторию студентами. Прежде всего, каков студент до своего появления на экзамене, в частности, есть ли у него всегда на груди «юбилейный значок», об этом профессор, пространство общения которого ограничено Иммануила Канта. аудиторными стенами, судить, в принципе, не может (знакомая уже нам «вещь в себе»). Однако, у профессора при этом появляется совершенно новая возможность, как раз и не замеченная Юмом: внимательно исследовав способ попадания студентов в аудиториюи обнаружив возле ее дверей выдающего значки сотрудника деканата, он имеет полное право, относительно входящих на экзамен студентов, составить абсолютно строгоеикорректное аподиктическое суждение: «У всех студентов, которые вошли в данную аудиторию, или же войдут, с всеобщностью и необходимостью есть юбилейные значки». И до тех пор, пока способ попадания студентов в аудиторию будет оставаться неизменным, данное суждение будет принципиально выведено за рамки возможности его опытного опровержения Иммануила Канта..

Что же в гносеологическом учении немецкого философа сыграло роль аналога придуманному нами представителю деканата? Что же это за средства, вне деятельности которых оказывается принципиально невозможным познавательный контакт человека с исследуемой им предметностью - средства, оставляющие на всех попадающих в исследовательское поле предметах некие всеобщие и необходимые отпечатки? Решая этот вопрос, Кант, прежде всего, выделяет три уровня организации познавательной деятельности человека, с тем, чтобы далее на каждом из этих уровней отыскать специфические средства.

Первый - это уровень наглядного созерцания, на котором совершается непосредственный контакт человека с исследуемым предметом - уровень, поставляющий саму «материю опыта». Однако, один только чувственный опыт не может, как мы помним еще Иммануила Канта. из платоновских диалогов, породить знания в точном смысле этого слова - для возникновения последнего необходимо превращение данных ощущений в понятия и, далее, связывание их в суждения. Именно такую функцию выполняют познавательные средства второго уровня - уровня рассудка. Так, например, простое наблюдение стола красного цвета еще не представляет собой знания, ибо знание появляется лишь тогда, когда испытанное ощущение мы превращаем в качественное суждение: «Данный стол красный». Но составлением частных, друг с другом не связанных суждений об отдельных вещах, естественно, не ограничивается многообразие исследовательской деятельности человека. Ведь по-настоящему умным считается лишь тот, кто не просто способен приписывать предметам предикаты, но и умеет находить Иммануила Канта. между этими предметами и событиями внутреннюю, необходимую связь, умеет охватывать разрозненные суждения единым принципом, соединяя их в целостное, систематическое учение. Более того, как раз в создании такой единой системы знания, в конечном счете, и состоит высшая цель любой науки! Именно поэтому Кант выделяет еще один - третий и высший уровень человеческого познания - разум,в функцию которого входит обработка и систематизация посредством умозаключенийполученных на рассудочном уровне знаний. Эти три уровня, по мнению философа, полностью исчерпывают собой все возможные действия человеческого мышления[80], и, следовательно, к изучению законов функционирования используемых на этих уровнях мыслительных средств, полностью сводится задача, поставленная автором «Критики Иммануила Канта. чистого разума».

Пожалуй, самый неожиданный и парадоксальный вывод Канта касался познавательных средств самого первого - созерцательного уровня, в качестве которых философ, ни много, ни мало, выделил ... пространство и время. Таким образом, согласно критической философии, пространство и время представляют собой вовсе не надмировые реалии, существующие до человека и независимо от его бытия - в своей истине они представляют собой присущие ему и только ему всеобщие формы наглядного созерцания.Наверное, если бы читателю специально было поручено придумать что-либо предельно нелепое и абсурдное для здравого смысла, то и в этом случае он, скорее всего, не смог бы превзойти данный тезис Канта. Ну можно Иммануила Канта. ли действительно вообразить себе что-либо более несуразное, чем взгляд, согласно которому в объективном мире никакого пространства нет, а оно лишь привносится туда нашей познавательной деятельностью? Однако, не будем торопиться с преждевременными выводами, и постараемся понять и даже прочувствовать основной смысл кантовской аргументации.

Прежде всего, попробуем проделать нечто подобное тому, к чему нас в свое время призывал Декарт - попробуем усомниться во всем, в чем это только возможно(а следы этой процедуры действительно нетрудно заметить в первой главе кантовской «Критики»). Как мы помним, нам не составило большого труда вместе с Картезием представить себе несуществующими отдельные предметы окружающего мира, представить отсутствие Иммануила Канта. в этом мире вообще каких-либо предметов, и даже вообразить небытие собственного тела. Более того, продолжив фантазирование, мы без особого труда могли представить несуществующими или даже превратившимися в собственную противоположность большинство законов физической науки - представить, например, что одноименные электрические заряды притягиваются, а сила гравитации, напротив, действует в направлении отталкивания тел. В итоге, единственно несомненным для Декарта, как мы помним, оказывалось бытие собственного Я. Однако, как раз с этим выводом философ и поторопился, не обратив внимание на то, что не ускользнуло от пытливого взора Канта: акт сомнения относительно внешнего мира, действительно, не встречает никаких принципиальных затруднений лишь до тех Иммануила Канта. пор, пока в этот процесс не окажутся вовлеченными актуальное бытие пространства и времени.

И правда, вспомни, дорогой читатель, сколь странным и даже парадоксальным показалось тебе утверждение Аристотеля об отсутствии за пределами Космоса не только вещества, но и пустоты (т.е. как раз пространства!), или же вывод Августина о том, что время возникло лишь при сотворении мира. Вообразить, что за пределами видимой звездной системы находится пространство, в котором ничего нет, мы можем без особых проблем, а вот по-настоящему представить себе отсутствие самого пространства или же, тем более, времени, нам не удается в принципе. Но если Аристотель объяснял неспособность людей Иммануила Канта. помыслить пространство несуществующим всего лишь недостаточно развитой философской культурой, то Кант был первым философом, всерьез задумавшимся над фундаментальными причинами, столь принципиально и резко выделяющими пространство, время и описывающие их законы из всех прочих характеристик чувственного мира. Действительно, если эти реалии есть не более чем данные нам в ощущении, наряду с другими, свойства внешнего мира, то почему же мы не способны представить себе их несуществующими, тогда как относительно всех прочих определений мироздания подобный акт не встречает никакого принципиального сопротивления? Единственный выход, найденный из этого весьма непростого положения Кантом и состоял в лишении пространства и времени объективного статуса, в объявлении их присущими Иммануила Канта. субъекту особыми формами познавательной деятельности - «чистыми формами наглядного созерцания». «Гордиев узел» проблемы при таком подходе разрубается, действительно, весьма легко: стремясь представить несуществующим пространство и время человек, тем самым, стремится представить нечто неотъемлемо и необходимо связанное с его собственным Я, а, значит, нарушает запрет, раз и навсегда наложенный на сомнение принципом «cogito» Декарта.

Этот совершенно новый взгляд на пространство и время принципиально меняет гносеологическое положение изучающих их законы математических наук. Ведь до тех пор, пока источником математического знания объявляются воздействующие на нашу познавательную способность объективно существующие пространственно-временные предметы, мы никогда не можем быть до конца уверены в том, что Иммануила Канта. и последующий опыт оправдает сформулированные нами математические законы. Но если мы признаем, что предметом математики является нечто, присущее нашей собственной познавательной способности, то всякие сомнения в ее абсолютной истинности для нас должны сразу же исчезнуть. Познавательная способность человека, подобно нашему гипотетическому сотруднику деканата, в силу присущих ей имманентных свойств, с всеобщностью и необходимостью облекает взаимодействующие с ней объекты внешнего мира в пространственно-временные рамки. Существуют ли возникающие в результате данного взаимодействия характеристики и в мире «вещей в себе», нам знать не дано, но в чем мы можем быть отныне окончательно уверены, так это в том, что в нашем опытемы никогда Иммануила Канта. и нигде не встретим предмета, лишенного пространственно-временных определений. А раз так, то и законы математики, в конечном счете, описывающие эти определения, оказываются принципиально выведенными за рамки возможности их опытного опровержения.[81]. Таким оказался кантовский ответ на первый, поставленный в «Критике чистого разума» вопрос - «Как возможна чистая математика?».

Однако, как мы уже говорили, созерцания сами по себе поставляют лишь материал для познания. Знание же всегда предполагает связывание, синтез между собой чувственных ощущений, а это дело уже не созерцания, а познавательной способности второго уровня - рассудка. Согласно Канту, эти схемы и формы связывания, во-первых, подобно пространству и времени также не являются Иммануила Канта. отражением объективных свойств внешнего мира, а принадлежат собственной познавательной способности человека, во-вторых, типов данных схем в арсенале человеческого познания философ насчитывает вполне определенное количество - ровно двенадцать,по числу типов суждений, в свое время установленных формальной логикой[82].

Подобно пространственным соотношениям, поскольку эти типы связи вовсе не выводятся из наблюдения окружающего мира, они являются априорными, т.е. доопытными схемами, привносимыми в исследуемую предметность познавательной активностью человека. Но ведь всеобщие связи, устанавливаемые между наблюдаемыми в опыте явлениями, представляют собой не что иное, как законы природы, исследовавшиеся и открывавшиеся естествознанием на протяжении всего исторического пути! Вот и получается у Канта, что фундаментальные законы Иммануила Канта. физической науки есть вовсе не субъективные выражения существующих в объективном мире связей вещей, а представляют собой законы самого человеческого мышления, предписываемые (!) в ходе познавательной деятельности исследуемому миру - правда, еще раз оговоримся, не миру «вещей в себе», а миру явлений. Подобно тому, как связь нашего гипотетического студента с экзаменационным листом является необходимой только в пределах особым образом организованной аудитории, подобно этому и устанавливаемые физической наукой необходимые законы природы имеют смысл лишь для предметов, уже прошедших через организующую и оформляющую деятельность познавательной способности человека.

Выдвинув этот тезис, Кант предпринял грандиозную попытку дедукции основных законов естествознания из имманентных свойств и схем познавательной Иммануила Канта. деятельности человека. Как показал в ходе этой дедукции философ, с одной стороны, априорные формы созерцания - пространство и время, с другой - априорные формы рассудка, при своем взаимодействии (совместном функционировании) и порождают те универсалии, которые фиксируются в качестве аксиоматических основоположений научных знаний человека о материальном мире. Среди этих основоположений (называемых им еще аналогиями опыта) философ, в частности, выделяет отрицавшийся Юмом принцип причинности - принцип, согласно которому у всякого происходящего в наблюдаемом мире явления есть столь же материальная, предшествующая ему по времени причина; принцип неизменной субстанции, утверждающий, что в ходе любых изменений, происходящих с материальными предметами, всегда есть некая субстанция, остающаяся Иммануила Канта. себе качественно и количественно равной, и т.д. Как хорошо заметил по этому вопросу Виндельбанд: «Эти аналогии заключают в себе не больше и не меньше, как основоположения метафизики мира опыта.Они учат, что по законам нашей умственной организации всякий опыт должен являться нам, как система пространственных субстанций, состояния которых находятся в отношении взаимной причинности. В этих-то аналогиях впервые и развивается во всех подробностях учение о том, что природа как система порядка и закономерности, относительно которой мы обыкновенно уверены, будто мы ее воспринимаем извне (как нечто чуждое нам), в действительности построена по плану законосообразного употребления функций нашего рассудка»[83].

Конечно, не смотря Иммануила Канта. на логическую строгость кантовских рассуждений, полученные им выводы не могут не поражать своей буквально кричащей парадоксальностью, и не случайно, что критика его учения, как современниками, так и более поздними мыслителями, в первую очередь сосредоточивалась вокруг данных пунктов. И, тем не менее, дальнейшее развитие науки во многом подтвердило несомненную продуктивность его подходов. Достаточно вспомнить основополагающий принцип теории Эйнштейна об относительности пространства и времени, и о возможности определения их параметров лишь по отношению к определенному субъекту - наблюдателю. Нельзя не упомянуть и фундаментальный постулат квантовой механики - «соотношение неопределенностей» Гейзенберга, утверждающий неизбежное существование неопределенности при измерении импульса и координаты квантомеханической Иммануила Канта. частицы, благодаря активному воздействию исследовательского прибора на измеряемый объект. Но, наверное, самым интересным и именно для нашего курса значимым оказалось влияние данных аспектов кантовской методологии на весьма далекие от естествознания гуманитарные науки.

Пожалуй, одно из наиболее неожиданных применений методологических подходов Канта можно обнаружить в такой науке как этнография. Один из ее классиков - Дж. Фрезер, изучая нравы и обычаи древних племен, всерьез задумался над причинами, позволившими человечеству, по крайней мере, в течение тридцати тысячелетий (!) сохранять веру во всесилие магии и колдовства[84]. «У читателя может возникнуть соблазн спросить, - писал он: «Почему же умные люди не могли раньше обнаружить ошибочность магии? Как они Иммануила Канта. могли питать иллюзии, которые неизменно приносили разочарование? ... Почему они цеплялись за верования, которые столь явно противоречили опыту? Как решались они повторять эксперименты, которые столь часто оканчивались неудачей?» Дело в том, - продолжает, рассуждая всецело в кантовском стиле Фрезер, - что ошибку здесь было далеко не так просто обнаружить, неудача ни в коем разе не была очевидной, потому что во многих случаях - возможно даже, в большинстве их - желаемое событие по истечении какого-то времени после совершения обряда ... действительно наступало. ... За обрядом, с помощью которого хотели вызвать ветер или дождь ... всегда рано или поздно следовало желаемое событие... Точно так же обряды, отправляемые утром, чтобы помочь Иммануила Канта. солнцу взойти, и весной, чтобы разбудить дремлющую землю от зимнего сна, по крайней мере, в зонах умеренного климата, будут неизбежно увенчиваться успехом. Ведь в этих зонах солнце каждое утро зажигает на востоке свой золотой светильник, а весенняя земля из года в год одевается богатым зеленым нарядом»[85].

Итак, опытное подтверждение первобытного колдовства оказывается объясненным без отказа от постулатов науки, ибо, в точном соответствии с Кантом, знаменитый этнограф исходит из принципа, что человек сам творит мир своего опыта, бессознательно закладывая в него некие инварианты, некие способы интерпретации явлений, в рамках этого опыта, естественно, оказывающиеся неопровержимыми. Уже в двадцатом Иммануила Канта. веке, в русле развития именно этого подхода, появятся интереснейшие концепции мифа как абсолютно достоверной и принципиально неопровержимой реальности (А.Ф. Лосев), возникнет теория научных парадигм(Т. Кун),согласно которой, любая наука имеет в своем арсенале не только определенный набор принимаемых априори основоположений, но и весьма развитые средства игнорирования любых возможных случаев их экспериментального опровержения. И все эти примеры есть лишь малая доля тех областей знания, облик которых был принципиально изменен проникновением в них методологических принципов, обоснованных Кантом в первых двух частях «Критики чистого разума». Но ничуть не меньшую роль в развитии не только науки, но и в целом гуманитарной мысли Иммануила Канта. последних двух веков, суждено было сыграть третьей части этой книги, где исследовались возможности и границы разумной деятельности человека в строгом смысле этого слова.

Итак, первые две части, посвященные изучению априорных форм созерцания и рассудка, привели Канта к обоснованию аподиктического, т.е. всеобщего и необходимого характера основ математики и ньютоновского естествознания. Пока мы имеем дело с миром предметов, обладающих пространственно-временными характеристиками, до тех пор мы можем быть абсолютно уверены - нигде и ни в каком опыте нам не грозит опасность встретиться с нарушением аксиоматических основоположений этих наук. Но, как мы помним, связана эта универсальность вовсе не с объективными свойствами материального Иммануила Канта. мира, а с особым образом организованной познавательной деятельностью человека. А раз так, - делает вывод философ, - то и использование встречающихся в этих науках законов, принципов и основоположений оказывается корректным лишь в отношении предметов, по крайней мере, потенциально являющихся объектами чувственного опыта. Любая же попытка применения их к познанию сверхчувственных реалий бытия неизбежно будет обречена на провал. Но, как показывает Кант, человек, причем опять таки в силу имманентных свойств собственного интеллекта, оказывается просто обреченным постоянно выходить за пределы чувственного познания, а значит, и оказываться в ситуации, когда имеющиеся у него представления о фундаментальных законах явлений из источников знания и науки Иммануила Канта. будут превращаться в источники грандиозных иллюзий и миражей. И здесь, вместе с Кантом, мы переходим от спокойного и академически размеренного исследования основоположений естествознания к осмыслению величайших трагедий человеческой души. Одновременно с этим, меняется и круг сторонников и оппонентов философа: место физиков и математиков занимают метафизики, теологи и даже писатели. Связывает же философ эту фатальную обреченность человека как раз с наличием у него высшего синтетического уровня мышления - с наличием разума.

Как мы помним, в отличие от рассудка, всегда нацеленного на упорядочивание чувственных данных, разум имеет дело уже с самими суждениями, и его задача - посредством умозаключений привести их в максимально цельное Иммануила Канта. и организованное системное единство. С помощью умозаключений, например, исследователь может осуществлять прогнозирование будущих событий, или, наоборот, ретроспективно объяснять события, уже происшедшие. В ходе этой деятельности человеческая мысль постоянно создает понятия о предметах, пока ещене наблюдавшихся на опыте,но последующее открытие которых составляет важнейшую и непреложную задачу ее развития. Именно так, например, на основании законов Ньютона, уже ко времени Канта были предсказаны и открыты в обычных условиях невидимые спутники многих планет, а несколько позже, оказались предсказанными ранее неизвестные планеты Солнечной системы.

Но вот какая проблема здесь очень точно фиксируется философом: в ходе подобной систематизирующей деятельности разум, не вооруженный ясными представлениями о фундаментальных Иммануила Канта. границах познавательной способности, неизбежно начинает создавать понятия, соответствующие которым предметы не в данный момент, не временно, а в принципе не могут попасть в поле чувственного опыта человека. Так, стремясь привести свои знания о материальной природе в предельно системное единство, человеческий разум создает понятие о мире как некоей единой целостности, все явления которой находятся между собой в безусловно необходимой связи. Решить вопрос о конечности или же бесконечности этого мира во времени и пространстве, раз и навсегда установить, делимы ли его предметы до беспредела, или же у этой делимости есть некая фундаментальная грань, наконец, определить, был ли у этого мира Творец Иммануила Канта. или нет - все это представляет для разума в высшей степени соблазнительную задачу. Ведь в случае позитивного разрешения этих фундаментальных проблем метафизики, перед исследователями открылась бы захватывающая перспектива - каждое частное событие внешнего мира осмыслить, исходя из его места во всей организации мироздания (вспомним Аристотеля!), не оставив за кадром, в конечном итоге, ни одного нерешенного вопроса. Кто кто, а Кант прекрасно понимал это стремление - в молодые годы, создавая свою модель происхождения Солнечной системы, он и сам немало сил отдал решению подобной задачи - задачи, позволившей бы физике достичь невиданных ранее системной целостности и единства.

Подобную же ситуацию мы наблюдаем и в прямо Иммануила Канта. противоположной естествознанию сфере - в сфере психологии. Ведь и здесь все частные знания о собственных психических функциях человек, повинуясь все тому же бессознательному стремлению к абсолютной системной целостности своих представлений о предмете, стремится представить в качестве форм проявления некоего единого субстрата - души. Но душа, по определению являющаяся сверхчувственной реальностью, тем более никогда не сможет оказаться в поле всегда ограниченного пространственными рамками опыта человека.

И, наконец, высшее, предельное стремление исследовательской мысли к системному единству реализуется, согласно Канту, при создании разумом понятия Бога как первоначала, в конечном счете, порождающего и душу, и мир. В отличие от своих современников - французских материалистов 18 века, Кант, как Иммануила Канта. видим, усматривал источник веры в Бога вовсе не в невежестве людей, не ведавших истинных причин природных явлений[86], а, напротив, в высших устремлениях научного, познающего окружающий мир в строгих теоретических категориях разума. Точное, по своей строгости сопоставимое с математическим знание о бытии высшего существа, бесспорно, открыло бы перед нашей мыслью совершенно уникальную перспективу - перспективу создания единого, всеохватывающего учения и о мире, и о человеке!

Великие соблазны человеческого разума, попытки разрешения которых, в конечном счете, и породили всю двадцатипятивековую историю философской мысли! В молодости и сам Кант отдал дань их притягательной силе, однако, в период зрелости, именно эти ранние увлечения Иммануила Канта. стали предметом глубочайших критических осмыслений - осмыслений, во многом и снискавших столь великую славу его главному гносеологическому труду.

Не трудно заметить, что все три сконструированные чистым разумом понятия - понятия о мире как целостности, душе и Боге, названные Кантом «трансцендентальными идеями чистого разума» - объединяет принципиальная невозможность соответствующих им объектов попасть в поле чувственного, в пространстве и времени определенного опыта. Однако, не взирая на сверхчувственный характер этих реалий, вся предшествующая философская мысль стремилась, на основании чистого умозрения, получить об этих предметах вполне определенное и, более того, теоретически строгое знание. И вот здесь-то отсутствие строгих представлений о путях возникновения и Иммануила Канта. границах человеческого знания сыграло, как показывает Кант, над прежними метафизиками весьма злую шутку.

Да, до тех пор, пока открываемые наукой законы рассматриваются в качестве законов внешнего мира, подходы прежней философии кажутся весьма корректными и убедительными. Действительно, разве наука, например, на основании уже имеющихся в ее распоряжений сведений о мире не способна осуществлять абсолютно строгие и точные предсказания относительно существования и свойств предметов, пока еще не наблюдавшихся в эмпирическом опыте человека? Почему же нельзя предположить, что подобные предсказания окажутся корректными и в отношении к предметам, не пока, а в принципе не доступным чувственному созерцанию? В русле именно таких рассуждений философы прежних Иммануила Канта. веков и пытались выстроить строго теоретические учения о мире, Богеидуше[87].

Но не зря столько страниц «Критики чистого разума» было посвящено исследованию начальных ступеней познания - созерцанию и рассудку! Ведь и принцип причинности, и закон неизменной субстанции, и представление об универсальности пространственно-временных свойств и т.д. и т.п. - все это оказалось не более, как следом познавательной активности, оставленным на объектах, попавших в поле чувственного опыта человека, и к самим «вещам в себе» - объектам внешнего мира - не имеющим никакого отношения. Именно поэтому, любая попытка распространить эти знания на предметы, пока ещене попавшие в поле нашего опыта, но потенциально в рамках этого опыта Иммануила Канта. наблюдаемые, имеет все основания рассчитывать на успех, что же касается предметов, по самому своему определению носящих сверхчувственный характер и которые, соответственно, могут мыслиться лишь как «вещи в себе», то подобная операция будет в принципе некорректной.

Нечего сказать - суровый приговор для философии! Оказывается, что в отличие от всех остальных дисциплин, по мере своих сил действительно способствовавших прогрессу человеческого знания, метафизика на протяжении двадцати пяти веков занималась лишь иллюзией познавательной деятельности, и вместо науки создавала лишь видимость последней! И рациональная космология, стремившаяся теоретическими способами получить знания о мире какнекоей целокупности, и рациональная психология, якобы исследовавшая сверхчувственные свойства души и, наконец, рациональная Иммануила Канта. теология, занимавшаяся доказательствами божьего бытия и размышлявшая об особенностях его природы - все эти ветви метафизики, на протяжении столетий составлявшие предмет ее величайшей гордости, по мнению Канта, заслуживают лишь того, чтобы как можно быстрее быть свергнутыми со своего, столь незаконно занимаемого пьедестала!

Однако Кант не ограничился лишь общим указанием на некорректность попыток метафизики вывести человеческое познание за границы чувственного опыта. Если то, что философами выдавалось за знание, на самом деле представляет собой лишь видимостьпоследнего, в самих метафизических учениях непременно должны быть какие-то скрытые надломы, косвенно, исподволь указывающие на псевдонаучный характер результатов, получаемых в ходе подобного рода умозрений Иммануила Канта.. Исследованию этих неизбежно возникающих надломов посвящен целый отдел рассматриваемой книги - «Трансцендентальная диалектика».

Так, анализируя основные выводы рациональной психологии относительно всеобщих свойств души - ее бессмертия, простоты, единства и т.д., философ вскрывает абсолютно некорректный характер лежащих в их основе мыслительных построений, базирующихся, как он показывает, на известной логической ошибке - паралогизме.Переходя в область рациональной теологии, Кант, обосновав прежде всего возможность существования только трех основных видов доказательств божьего бытия - физико-телеологического, космологического и онтологического - последовательно вскрывает принципиальную некорректность каждого из них [88]. Но самый интересный и знаменитый анализ был проведен философом относительно ситуаций, в которые попадает неведающий о собственных границах разум Иммануила Канта., лишь только он вторгается в область рациональной космологии и берется за построение единого синтетического знания о мире.

Приступая к анализу этой области, философ обращает внимание на весьма интересный факт: в то время как в физической, а, тем более, в математической науках, у исследователей любых школ и направлений давно уже сформировались общие, разделяемые всеми взгляды на базовые принципы и основоположения этих дисциплин, ситуация вокруг проблемы мироздания вот уже на протяжении двадцати пяти веков напоминает некую «войну всех против всех», ибо нет ни одного представления о мире, бесспорно признававшегося всеми школами философии. Так, мыслители, примыкавшие к учению Аристотеля, отстаивали, причем, как Иммануила Канта. мы помним, весьма аргументировано, тезис о конечности пространства, однако, представители платонизма, возобладавшего в науке после эпохи Возрождения, держались, причем также небезосновательно, прямо противоположного мнения. Вопрос о том, был ли сотворен мир в некоем едином акте или же существовал от века - этот вопрос был яблоком раздора идеалистического и материалистического мировоззрений. Проблема - совершается ли все в этом мире по законам жесткой необходимости, или в нем есть место и для свободной причинности - также со времени Эпикура не давала покоя философствующим умам. Каждый новый шаг метафизики все строже оттачивал логическую цепь обоснований, однако, непримиримое противоречие взаимоисключающих мировоззренческих подходов от этого становилось лишь ярче Иммануила Канта. и яснее. Согласно Канту, такая ситуация возникла отнюдь не случайно: ни одно из метафизических утверждений так и не смогло возобладать над другим прежде всего потому, что каждое из них было доказано... абсолютно строго.

Ситуация, когда одинаково доказанными оказываются как прямое, так и противоположное ему утверждение, называется в логике антиномией. Однако, в мире конечных вещей такое положение может возникнуть лишь в тех ситуациях, когда в одно из рассуждений вкрадывается скрытая ошибка, ведь в противном случае, основной закон логики - закон запрета противоречия оказался бы нарушен. Но все складывается совершенно иначе, - утверждает Кант, - когда мы попадаем в область рациональной космологии - здесь антиномии Иммануила Канта. возникают не вследствие некорректности одного из рассуждений, а в силу самой постановки вопроса, выводящей разум за пределы его корректной применимости. «Если мы употребляем свой разум не только для применения основоположений рассудка к предметам опыта, - писал философ, - но и пытаемся распространить эти основоположения за границы опыта, то отсюда возникают умствующие положения, которые не могут надеяться на подтверждение со стороны опыта, но и не опасаются опровержения с его стороны; при этом каждое из них не только свободно от противоречий само по себе, но даже находит в природе разума условие своей необходимости; однако, к сожалению, и противоположное утверждение имеет на своей стороне столь Иммануила Канта. же значительные и необходимые основания»[89]. Поэтому нет никакой необходимости противоборствующим мировоззренческим позициям заниматься выискиванием в аргументациях оппонентов логических ошибок - скорее всего, если дискуссия развертывается между искушенными в истории философской мысли людьми, аргументация обеих сторон будет безупречной, но безупречность эта будет куплена дорогой ценой - ценой замены знания на его видимость.

Кантовское учение об антиномиях чистого разума сыграло огромную, можно сказать даже революционную и судьбоносную роль в историческом развитии западноевропейской философской мысли. Прежде всего, обоснование неизбежности возникновения противоречий в ходе определенным образом направленного познавательного процесса означало возрождение диалектической традиции, основы которой были заложены еще в античности Гераклитом. Однако, за внешним сходством необходимо Иммануила Канта. увидеть и фундаментальные различия в подходах обоих мыслителей: если для эфесского мудреца появление противоречий обосновывалось, в конечном счете, имманентной противоречивостью и текучестью внешнего мира, то философ, живший два с половиной тысячелетия спустя увидел, источник диалектики в особом отношении исследуемого предмета к познавательной способности человека. Никакой текучести мира в рассматриваемых разделах кантовской «Критики» нет и в помине, и антиномии чистого разума, прежде всего, вскрывают имманентную ограниченность формально логического мышления при попытке человека решить предельные проблемы бытия. Для будущих экономистов заострить внимание на этом факте тем более важно, ибо почти столетие спустя после Канта, диалектика была объявлена основополагающим методом главного Иммануила Канта. политэкономического труда Маркса - «Капитала». Тяготела ли диалектика этого произведения к гераклитовской традиции, т.е. было ли продиктовано ее появление изменчивостью и текучестью самого изучаемого предмета, или же, возникнув в русле развития кантовских подходов, она явила собой неизбежный результат обращения автора к предельным основаниям бытия - вот вопрос, ответ на который, как мы увидим во второй части курса, во многом определяет общий взгляд на место «Капитала» в истории мировой экономической и философской мысли.

Открытие антиномий заставило совершенно по-новому взглянуть на статус и самой метафизики - прежде всего, на взаимосвязь последней с рациональной методологией классической науки. Если раньше, в особенности в эпоху Нового времени Иммануила Канта. (Декарт, Спиноза и проч.), теоретическая наука выступала в качестве своеобразного методологического идеала для философии, то вскрытое Кантом бессилие формально-логического мышления при обращении к высшим проблемам бытия, в корне подорвало подобное единство. И, как мы увидим во второй части нашего курса, именно это новаторство мыслителя, стимулировало процесс бурного появления совершенно новых философских направлений, на гребне которого в середине 19 века начала формироваться парадигма неклассической философии.

Конечно, Кант, будучи не только великим ученым, но и тончайшим знатоком человеческой души, не мог не видеть, с одной стороны, новаторства, с другой - всей сложности и многоплановости своей концепции. Да, исходная задача книги - критика юмовского Иммануила Канта. скептицизма - была выполнена, и аподиктический характер математической науки и естествознания был обоснован весьма строго. Отныне человечество могло вздохнуть спокойно - никогда и нигде ему не придется столкнуться в опыте с нарушением законов геометрии, алгебры и физики, нокакой ценой был куплен подобный результат?! Что такое уверенность во всесилии теоремы Пифагора, в сравнении с трагической обреченностью человека вечно ставить и не находить ответы на главные вопросы собственного бытия? Что такое всеобщность законов Ньютона, по сравнению с принципиальной невозможностью обретения уверенности в собственном бессмертии, в бытии Бога, а значит, и в наличии у своей жизни какого-то высшего смысла? И как Иммануила Канта., наконец, быть со старой эпикуровской проблемой - с проблемой возможности свободных, не обусловленных механической детерминацией действий человека? «Всё это вопросы, - писал философ, - относительно которых математик охотно пожертвовал бы всей своей наукой, так как она не может дать ему удовлетворения в отношении высших и важнейших целей человечества»[90].

Да, не случайно, что в разделах, посвященных анализу высшей синтетической способности человеческого мышления, Кант не раз использовал весьма нехарактерное для сухих гносеологических исследований слово «трагичность»! Та самая сила разума, что в областях естественных наук позволяет достигать принципиально неопровержимого знания, оборачивается полным бессилием в сферах, связанных с решением фундаментальных жизненных вопросов человека. Несчастное существо, то ли Иммануила Канта. по злой воли Творца, то ли по жестокой случайности природы, вынужденное пребывать в тотальном сомнении относительно самого себя и своего места в мире - именно такой образ человека складывается по прочтении «Критики чистого разума». Но скептицизм не был свойственен натуре Канта, и как оказалось, эта работа была не итогом, а лишь началом построения системы - спустя семь лет свет увидела вторая знаменитая книга философа - «Критика практического разума», где вопросы, оставленные без ответа в первом произведении, рассматривались и решались в русле совершенно новых подходов.

Что касается названия, то присутствующее в нем понятие практики не имеет никакого отношения к современному, весьма Иммануила Канта. утилитарному смыслу последнего. В философии под практической деятельностью традиционно понималась область этической жизни человека, область его поступков по отношению к другим людям, а порой, и по отношению к самому себе. Главная особенность, позволяющая выделять эту область в самостоятельное проблемное поле, связана с весьма специфическим положением в ней человека: в отличие от полностью подчиненного законам внешнего мира существа, каковым он выступает в области познания, во всех случаях этических действий и поступков человек обретает статус активного субъекта, действующего на основании своих собственных представлений о должном и стремящегося эти представления воплотить в жизнь, предписать их миру.

Все этические категории, понятия и рассуждения имеют Иммануила Канта. смысл исключительно в отношении наделенных свободой существ, поэтому исходная проблема любых исследований в этой области - проблема обоснования самой возможности свободы, проблема совмещения этой свободы с господствующей в материальном мире слепой необходимостью. Как мы помним, уже в античности в решении данного вопроса сформировались два взаимоисключающих подхода, прошедшие красной нитью через все последующее развитие докантовской философии. В рамках первого, восходящего к Демокриту, необходимость объявлялась фундаментальным, не знающим исключений свойством мироздания, что неизбежно превращало свободу в некую фикцию человеческого сознания - сознания, попросту не ведающего истинных причин своих собственных действий. Эпикур и его последователи отстаивали противоположный взгляд, утверждавший наличие зачатков свободы в самом фундаменте материи Иммануила Канта.. Такой подход спасал свободу человека, однако, принципиально ограничивал универсальность действия вскрываемых наукой законов неживой природы. Поэтому, сколь этически привлекательной ни казалась бы концепция самосского мудреца, прогресс естествознания медленно, но верно подтачивал ее корни. В такой непростой ситуации и принял этическую эстафету философ Кант, перед которым встала грандиозная и, на первый взгляд, неразрешимая задача: спасти возможность человеческой свободы, не поправ обоснованной им же самим всеобщности и необходимости фундаментальных законов естественных наук.

Приступая к решению этой проблемы, Кант гениально уловил, что разработанный в «Критике чистого разума» принципиально новый взгляд на саму суть исследуемых естествознанием необходимыхзаконов, открывает возможность совершенно нового понимания Иммануила Канта. природы свободы. Действительно, если все законы физической и математической наук имеют силу лишь в отношении к явлениям, т.е. к предметам, уже прошедшим через познавательную активность человека и потому несущим на себе ее неизгладимый след, то вполне можно допустить, что за пределами последних, т.е. в мире, как он существует до и вне своей встречи с человеком (в мире «вещей в себе»), свобода как раз и является подлинной, а не мнимой реальностью. Другими словами, говоря о мире еще не организованном, не оформленном разумом человека, нет никаких оснований утверждать наличие в нем необходимости, свойственной миру явлений. Именно этот, не Иммануила Канта. знавший аналогов в прежней философии подход к проблеме, позволил немецкому мыслителю абсолютно строго обосновать по крайней мере возможность существования свободы в мире «вещей в себе», при этом ничуть не ограничивая всесилия законов в сфере явлений, так что великая дилемма Эпикура получила совершенно новое и неожиданное разрешение[91].

Но возможность свободы в мире еще не означает ее действительности! В теоретическом учении были обоснованы два взаимоисключающих, но при этом равновероятных тезиса относительно свободы, но нельзя ли в рамках практической философии все же склонить чашу весов в пользу одного из них? В случае такого подхода, глобально метафизический вопрос о вселенской свободе превращается Иммануила Канта. в вопрос об основаниях свободы человека. Итак, есть ли основания, а если есть, то какие, рассматривать человека в качестве свободного субъекта, способного независимо от каузальной связи природы принимать всецело самостоятельные решения и совершать столь же самостоятельные поступки? Другими словами, нет ли у человека хотя бы сколько-нибудь обоснованной надежды на собственную свободу? Принципиально новый вопрос требует к себе и принципиально нового подхода. И первый шаг к его разрешению Кантом формулируется так: как должен был бы поступать человек, будь он действительно свободным субъектом?

Свобода для Канта - принципиально сверхчувственная характеристика бытия, поэтому никакое чувственное действие не может подтвердить или же опровергнуть Иммануила Канта. ее реальность. Но раз так, то и проявляться она должна, прежде всего, через отношения свободного существа к столь же сверхчувственным реалиям мироздания. Однако, предположив свободу для себя, человек с неизбежностью должен предположить ее наличие у других, столь же наделенных разумом существ. В итоге и получается, что сверхчувственной реальностью для человека является свобода других людей, и вопрос о проявлении ее формулируется так: как должен вести себя человек как свободное существо по отношении к другим свободным (разумным) существам? Этот-то пункт и становится для Канта основой для выработки им позитивного учения о свободе.

С одной стороны, пребывая в мире материальных явлений, любой человек оказывается Иммануила Канта. обреченным на подчинение господствующим в этом мире законам. Так, подобно всем остальным живым, но неразумным (несвободным!) существам, он, повинуясь чисто физиологическому закону самосохранения, должен есть, пить и т.д., используя в качестве средств для поддержания своего физического существования разнообразные предметы природы. Естественно, что эти предметы при различных условиях будут обладать для него количественно различной ценностью, чем и будут определяться его предпочтения - ситуация, прекрасно знакомая любому экономисту. Однако отношение к свободным существам должно быть прямо противоположным - другое свободное существо должно рассматриваться в качестве не относительной, а в качестве абсолютной, верховной ценности мироздания, и во всех поступках быть не средством достижения Иммануила Канта. цели, а самой целью. Именно так и звучит один из вариантов сформулированного Кантом закона человеческой нравственности - так называемый «категорический императив»: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого только как к цели и никогда не относился бы к нему как к средству»[92].

Итак, любой человек в своей жизни стоит перед фундаментальной дилеммой: либо признать себя бездушным механизмом и, похоронив тем самым всякие упования на наличие у собственной жизни некоего высшего смысла, да и вообще на реальность собственного Я, существовать, не желая ведать высших этических идеалов, либо, сохраняя Иммануила Канта. у себя лишь надежду (и не более того!) на собственную свободу, главным законом своей жизни сделать принципы категорического императива. Вторая перспектива для самого человека, конечно же, предпочтительнее, однако, с точки зрения строгой гносеологии, оба варианта совершенно равноправны. Как видим, трагичность человеческого бытия, вскрытая Кантом на страницах первой критики, не исчезла, а лишь преобразовалась и даже углубилась в рамках второй.

И все же, оптимистический итог ожидает читателя, сумевшего добраться до последних разделов этического учения Канта! Размышляя над своими выводами, философ обращает внимание на весьма интересный и несколько неожиданный факт: содержание категорического императива было получено им в ходе всецело теоретической дедукции Иммануила Канта., исходившей из допущения человеческой свободы. Но разве само требование, не позволяющее относиться к другому человеку как к бездушному средству достижения своих частных целей, было впервые сформулировано лишь на страницах его творений? Разве запрет на столь прагматическое отношение к себе подобным не заложен в душе каждого человека в виде хорошо всем знакомого голоса совести, напоминающего о себе всякий раз, когда отношение к другому разумному существу нарушает этот великий нравственный принцип? «Не надо искать и находить это основоположение, - писал философ, - оно уже давно было в разуме всех людей и вошло в их существо».[93] Более того, вся этическая история человечества, весь многовековой опыт его Иммануила Канта. духовного развития свидетельствуют, по Канту, в том, что этот заключенный в каждой душе моральный императив столь же объективен, столь же независим от случайного произвола человека, как все фундаментальные законы чувственного бытия. По мнению философа, лишь приобщенность души к истинному миру - миру «вещей в себе», с господствующей в нем свободой, может дать вразумительное объяснение появлению этого закона в качестве объективного принципа нравственной жизни человека.

Итак, выбор сделан, и, благодаря чисто эмпирически обнаруженному в человеческой душе «моральному закону», чаша весов склоняется в пользу признания имманентной свободы человека. Нет, свобода не получила строго научного доказательства - у нас лишь появилось реальное Иммануила Канта. основание веритьв ее действительность и неиллюзорность. Модель человека как свободного существа оказывается, говоря современным языком, лишь более вероятной и правдоподобной по сравнению с противоположной ей моделью, рассматривающей его в качестве некоего бездушного автомата. Но ведь вместе со свободой получает статус более обоснованной, более достойной веры соответствующая ей онтологическая картина мира. Другими словами, вера в нравственную свободу человека должна распространиться и на все те условия, при которых эта свобода оказывается возможной. В итоге, Кант приступает к построению метафизического учения, однако построение его происходит не в сфере знания, а сфере веры.

Мы уже видели неразрывную связь, установленную Кантом между свободой человека и его Иммануила Канта. статусом в качестве абсолютной ценности: одно предполагает другое. Следовательно, если человек свободен не иллюзорно, а реально, если его представление о себе как о свободном субъекте собственных поступков не просто благое пожелание, а реальный факт, то это возможно лишь в том случае, если его личность в действительно существующей системе мироздания обладает статусом верховной, абсолютной ценности. Но подобный статус возможен лишь тогда, когда человек оказывается целью творения, что, естественно, предполагает наличие Творца. Этот онтологический вывод из своего этического учения Кант назвал моральным доказательством божьего бытия,подчеркивая всякий раз, что слово «доказательство» нельзя здесь воспринимать буквально, ибо это утверждение не есть некий Иммануила Канта. силлогизм, действительно расширяющий наше знание о мире, но представляет собой особый способ обоснования нашей веры - веры, основоположениям которой никогда не сравняться по степени достоверности, точности и наглядности со знаниями в области математических и физических наук. Но существование Бога, с одной стороны, и его особое отношение к человеку как к цели творения, с другой - все это, естественно, приводит к выводу о бессмертии души как некоему безвременному и вневременному бытию человеческой личности, вечно продолжающемуся по ту сторону ее пребывания в земном, феноменальном мире.

Завершая «Критику практического разума», философ находит блестящий по художественной яркости и точности образ, иллюстрирующий основные принципы его этического Иммануила Канта. учения. «Две вещи наполняют душу новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, - писал философ, - это звездное небо над головой и моральный закон во мне.И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком и лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием моего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем Иммануила Канта. .... Второй начинается с моего невидимого Я, с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только разумом... . Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете ... ту материю, из которой она возникла ... . Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как мыслящего существа через мою личность, в которой моральный закон открывает жизнь, независящую от животной природы ...»[94].

Заключение

Итак, весьма близкие к скептицизму выводы «Критики чистого разума» относительно возможности человека ответить на высшие, предельные вопросы собственного бытия, неожиданно получили совершенно новое продолжение. «Прорыв в трансцендентус» - прорыв в истинный, еще Иммануила Канта. не замутненный преобразующей деятельностью человека мир «вещей в себе», оказавшийся не по силам теоретической мысли, стал, по крайней мере, обоснованным и возможным в области нравственной, практической жизни человека. Да, все попытки предшествующей метафизики найти подтверждение мировоззренческим постулатам в стихии чистой мысли были обречены на провал, однако, по мнению Канта, это говорило лишь о весьма ограниченном и одномерном отношении философов былых времен к сознанию человека - отношении, стремящемся свести все богатство внутреннего мира человеческого Я к рационально доказуемым принципам и положениям. Предпринятая философом критика разума показала внутреннюю, имманентную ограниченность научной мысли, с необходимостью дополняемую рационально недоказуемой верой.

Все эти выводы учения Канта, в Иммануила Канта. конечном итоге, и предопределили совершенно нетривиальную роль, которую суждено было сыграть созданной им системе в дальнейшей истории философской мысли. Трудно найти такой пункт его учения, который в течение последующего столетия не вызвал бы критики - критики, как правило раздававшейся со стороны взаимоисключающих школ и направлений. Некоторые философы посчитали, что ограничения, введенные Кантом для сферы корректного применения рационального познания, на самом деле касаются не разума вообще, а лишь формально логического мышления классической науки. Развивая уже встречавшиеся в предшествующей метафизике подходы (в частности, традиции онтологического доказательства божьего бытия), мыслители этого направления приступили к созданию принципиально новой логической науки - науки познания не конечных Иммануила Канта., а бесконечных (абсолютных) реалий бытия. В ходе этой отчаянной и гениальной попытки спасения прежних прав теоретической мысли возникла, в частности, знаменитая диалектико-логическая система Гегеля.


documentachhygf.html
documentachifqn.html
documentachinav.html
documentachiuld.html
documentachjbvl.html
Документ Иммануила Канта.